Как приходит чувство?.. Ты выбегаешь из неописуемых объятий утра, выплетаешься (а сам – заплетаешь), выкуриваешься; хватаешь ноутбук и бежишь в Библиотеку, Библиотека – табак – метро – сигареты – а судьи кто – вызвездило – вечер столичной субботы – скрипач среди тарелок, салфеток, свечей – встреча и холодные как эскимо щеки тех кого ждал
...
и вот, прощаясь, почему-то уже заранее стоя на ватных дрожащих (это ясно только тебе) ногах касаешься губами щеки (
держа лицо), ловишь себя на том, будто уже произошло нечто нехорошее; бегом: переход – минута – сигнал – поезд... поезд – ноль часов пятьдесят две минуты, следом – последняя пара; привычным защитником от страха – музыка (наушники просвечивают рокот, но он же – твоя последняя роковая связь с миром), режим «случайно все» – привычной отмашкой настроению случая, и –
Черное Солнце – первые аккорды, ты ловишь себя на обычной повседневной ухмылке над филигранностью жути, слова за недели ротации в дешевом микрочипе плеера не выучены – а перфолентой тянутся в сознании; проходят вторые и третьи строки Дианы,
темные девочки вяжут морскими канатами, и тут, даже не разглядывая привычно свою фантасмагорическую маску в волнующемся черном прибое противоположного стекла, ловишь свои губы – кривятся в гримасе, судорогой искажая лицо,
черное солнце, мне страшно, мрак впереди и темень сзади, сумрачно над и навеки смерклось под нами, поражаясь невесть откуда, неисповедимо явившейся, необъятной глубине страшного чувства, о котором почти вчера можно было только читать Бёлля и только восхищаться, от этого чувства дыбом встают и шевелятся волосы, не мурашки бегают по телу – а все тело сливается с какой-то огромной судорожной мурашкой,
пальцев капканы, до отека и до белых, не может быть, чтобы такое чувство было обращено к человеку – если так, то он уже мертв, ужасно умерщвлено все вокруг него, если к городу – и праха нет на месте его очагов, это чувство чего-то непостижимо страшного, оно – не предчувствие, не первые сумеречные морозные звезды, сулящие не проснуться, и уж тем более не красный закат – оно – уже предвестие мертвого утра, мощные аккорды черного холода, стекло термометра проломившего внутрь, узорами напрочь замалевавшего стекло, и просыпаться некому... но часы идут,
темные девы целуются под циферблатами, поезд клацает дверями, и хорошо, что один, а может быть, и два раза в жизни ты испытывал похожее чувство, и знаешь, что оно – о смерти и страданиях кого-то пока неизвестного тебе; но рядом, вокруг, здесь, в этом мире, всего один родной человек в тепле, двоих ты отправил во тьму минуты назад, семья – где-то за черной границей горизонта, дом свой ты оставил в незнакомых руках в эту мрачную острозвездую ночь... и единственное, что хранит их – не им даны эти муки, ведь если даже их мираж сотрясает душу в конвульсиях и едва не лишает дыхания, разве мог хоть кто-то из тех, в глаза кому ты смотрел, быть для них предназначенным уже
сейчас?.. Глаза твои наполняются слезами, а где-то рядом, в пространстве летящего в микрокосме вагона сидит некто с триколором на щеках, его грузное присутствие удерживает, но успевает мелькнуть мертворожденная метафора «брызнуть слезами разломанным апельсином» (и сразу же, рефреном:
«захрустело, забрызгало невыносимо»);
мне страшно, мне страшно здесь видеть тебя; ты не можешь поверить, что дойдешь до дома, простая логика метущейся мысли говорит: «не они, –
ты; не их, –
тебя», и, судорожно вдыхая дым (кроме черной музыки, он твой единственный, седовласый, почти светлый белый союзник), ты спокойно ждешь развязки, ведь чувство не должно обманывать тебя, единственный попутчик пропадает под какой-то жестяной оградой, и сколько не оборачивайся, его уж нет, а где-то спереди появляются двое, ты можешь свернуть в любую сторону, но ты смиренно идешь навстречу, бегать можно от кого угодно, но не от судьбы, у этих двух что-то блестит в руках, оно напоминает арматуру или;
будущее остывает в окрестностях, а вы уже почти поравнялись, и теперь, в неверном цвете городских витрин ты различаешь букеты в их руках, розы и гвоздики, умирающие от холода в глянцевитом полиэтилене; а
я чувствую горький запах, ты поджигаешь ладони – раскуривая ледяную сигарету, не замечаешь, как чернеет подушечка большого пальца... подъезд, почему-то отсутствие всякого дыма; ты дома, но не унимается дрожь, холодно и пусто, вместо утреннего беспорядка и человека остается опустевшая, безлюдная, одинокая, как ночной город, твоя комната, вручную вязаные носки и родное теплое советское знамя-плед, чайник чаю и сухари с сыром – ничто не спасает от дрожи черного чувства, и даже если поставить другую песню – скупые, трудные как, твои слезы будут ползти лишь в другом ритме...
...
может быть, то заходило соскучившееся одиночество, но разве? и существует ли такая черная – «
любовь»?..
Останься на небе, останься,неисповедимо.
apathetic![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
cold
