Специалист · по

Прошло сегодня триумфально. Сашка, исполнитель Саввы, блистал. Одна из версий консультации. Получил уже энну критики.
И тем не менее. Хоть и сущий черновик, версия альфа, на одном дыхании.
Горжусь)

Сценарий мини-спектакля о процессе кризисного консультирования.
Тема: смерть близкого человека.
Герои:
Клиент — Александр Миронов
Психолог — Борис Голиков
Встреча — личная.
Фрагмент консультации. Длительностью около 10-11 минут.
Типаж клиента — Савва Игнатьевич
Типаж психолога — Костик + Хоботов + сам Боря + Лубовский, наш преподаватель детских проективных методик (манера)
( Страшный финал «Покровских ворот» )

сконфуженный/завистливый/веселый
Конфуз был велик: спутать ступени пьедестала за номерами 1 и 2 — лиха беда начало!..
Их и в жизни путали годами, шлемы же и черного с белым уравняют в правах.
Короче говоря, вместо своего второго, он гордо лил шампанское с вершины, а брат скромно занимал его место.
По большому счету, разницы ноль - приз поделят по-братски, трибуны не заметят подлога...
Но завидовал тем больше, чем лучший вид открывался с вершины, и чем больше девушек окатывал пенной струей.
Вообще, все это было ужасно весело и едва ли не самой дерзкой проделкой близнецов. Подменить на пьедестале гонки — это вам не в вузе списать!..

одинокий/злой/радостный
Дом был большой (двести квадратов!..), кирпичный, его.
Полпервого ночи, в отблеске огней последней электрички, шел к нему по затемненному шоссе. Последний фонарь испустил дух еще прошлой осенью.
Закурил: огонек отчеркнул одиночество. Тяжеленные пакеты из IKEA резали запястья — а как еще без машины допереть комплект посуды?!
Боль вызывала злость — на себя одинокого и на тех, кто не помог.
Одновременно сердце билось не в такт от огромной радости: один, сам-в-себе-по-себе, наедине с камином и звездами — вот тебе и философия!..
А на дне пакета захватывающе звенела бутыль водки...

ласковый/испытывающий отвращение/надеющийся
...Она ласково взяла его сухую руку. Может, показалось: ответил мимикрическим пожатием.
Сухость этой старой, в болезненных рубцах, руки на время утолилась ее слезами.
Плакала — от отвращения. К себе — от него.
Ненавидела себя за поднимающуюся ко рту рвоту при взгляде на проявления его болезни.
Вместе с этим отвращением, ласково держа его за руку, она («Богом клянусь», - говорила) надеялась, свято-светло, что — выкарабкается, оживет, забудут.
И будет только ласка и надежда.

безмятежный/смущенный/импульсивный
Безмятежно я лежу на твоей груди.
Одновременно с легким, почти счастливым чувством расслабленности я испытываю смущение — я лежу на твоей груди. А мы ведь совсем немного друг друга знаем.
В то же время мной овладевает едва контролируемая импульсивность — то чувство, с которым я укрываю тебя поцелуями.
И вот, я, такой безмятежный/смущенный/импульсивный, с любовью целую твое плечо.

Какие-то дни идут.
Холодные, черные, мокрые, голодные, голые. И все не мои.
Осень, прекрасная московская осень.
Еду в трамвае, Шаболовка, двое неразумных царапнулись на перекрестье, депо и ключевые маршруты перекрыты. Прохожу мимо остановок и сообщаю жмущимся метапассажирам — идите пешком, граждане.
Шаболовка, Завод каких-то там конструкций, им. Его В.-И.-чества, надо валить:
I know English very bad, sorry, I've forgotten many words, but.. but I had a very geniusly, very talented teacher, I will reconstruct my language quickly!
Возьмут или нет?.. Фантазии...
Шаболовка, началась Жесткая Рашка^TM.
Дым сигареты стал холодный, быдло надело шапочки Адидас, а фрики — свои фраки.
Метро. Человек в хаки истово молит, жена заболела, дайте денег, встает на колени. Открыто закрываю глаза и уши. Очнулся — странно: человек в хаки, на коленях... без ног. Курьез вышел: встретились двое в середине моего вагона. Испортили друг другу транзакционное представление, вон из головы социальную психологию, вон.
На Мясницкой бабушка просит милостыню, табличка «Люди добрые» вниз головой. Чуть не подошел поправить, вовремя одернулся.
Град, ливневый заряд и плюс семь — верно, хотели снег, а получилось как всегда. Россия, новая зима.
Серьезный вышел конфликт с другом на стыке дружбы и бизнеса. Между первым и вторым разницы принципиально не вижу, а вот процесс решения дает много нового. Ощущение: 1) игры в шахматы, - кто кого передумает; 2) канатоходства, - как же нам встретиться на узкой дорожке компромисса?.. Типично, кстати, мужской конфликт, даже таким премудростям, боже мой, учимся, учимся, да.
И, конечно, алкоголи, преимущественно вида Лонг Айлендов, каждый вечер. Количество алкоголистическое совершенно, и тем не менее абсолютно верю, что нет. Период.
Холодно, голодно, где-то жестоко.
Жи-и-ы-ызнь, храни ее Г.

Ты знаешь, я решил соблюсти все ритуалы и вот — действительно раскошелился на Лонг-Айленд, хоть и жидок он здесь, и неправомерно дорог в этом месте. Подумал было, для полного соответствия, раздобыть синий «Русский стиль», какой ты курила, но его кисловатый привкус я помню и так, надеюсь, и мои сигаретки Muratti lights сойдут. Честно — та же дрянь, прости мне мою откровенность.
Так или иначе, как видишь, я ничего не выдумываю и храню авторскую верность. И честь.
...По-моему, мы все-таки шмыгнули в метро на Чеховской. У меня тогда все смешалось в голове, такое ощущение, что счастье решило удавить меня в течение суток, или даже ночи. Точно помню предпоследний поезд и станцию «Дмитровская». Я впервые ехал к тебе транспортом — машина была брошена то ли в центре, то ли, ни о чем не догадываясь, верно ждала на юго-западе, у моего дома.
Было что-то около часа, и откуда я вздумал, что там будет трамвай?.. На остановке ждала девушка, с которой, помнишь, мы сразу и договорились в противном случае взять машину. Не пришлось: вагон подкатил минут через десять, мы даже не успели докурить.
Три места — последний ряд для двоих — под ногами гремит железная палка-выручалка трамвая. Я тогда же подумал, что напишу об этом — и, конечно, не буду знать как. Я и не знаю. Стекло, капли, кленовые листья, мгла. Мокрые кленовые листья, капли на стекле, дребезжание по рельсам, слезы на моих щеках, подвешенные над нами мерно раскачивающиеся фонари.
Девушка вышла на шестой, кажется, остановке. Нам оставалось еще семь?..
Мне все было предельно ясно, как никогда, так ясно, верно, бывает только у очень пьяных или, может, стоящих под дулами расстрельной команды?
Смотри, говорил-думал я, смотри, как все просто, я звоню маме, я бы и сейчас позвонил, но она уже спит, ну так я завтра позвоню, я звоню маме, и говорю, я говорю — мама, мы семья, выгони своего квартиранта, мама, мы будем там семьей, вон, видишь, за домом, это наше окошко, ну, почти наше — мы на другую сторону выходим, мама, конечно, выгонит, вежливо, этого квартиранта, и мы можем хоть на неделе туда переехать, главное, не расставаться, главное, быть вместе, ты же помнишь, что было, если иначе, и все — представляешь, как просто, только позвонить!
Мы целовались, или я хотел, да разве это важно.
Слева гремели вековые деревья сельхозакадемии. Там мы будем гулять, говорил я, а может и думал, все равно было не слышно, как и не видно моих слез.
Когда я увидел, как я разгадал нашу последнюю сказку, и когда я нашептал тебе ее? Помнишь, как я планировал наши дни, как я предсказывал нашу старость?
В шесть утра, да нет, даже и в пять, мы будем пить кофе и курить на необъятном балконе. Едва будет просыпаться Дмитровское шоссе. Пять минут до кольца трамвайчика — ты занимаешь водительское место и, нарочито хмурясь в зеркало, строго просишь единственного пассажира оплатить проезд и держаться за поручень. Что ж — поручнем ему будут служить разные части твоего тела.
Через семь, кажется, остановок, или, иногда, на десятой, я буду сходить — и удаляться в леса Академии. Мои сосны подрастут на метр, а березка странного вида изогнется, как в родной тундре, когда мы начнем терять счет вместе.
В час ночи, последним вагоном, ты будешь забирать меня на стороне, ближайшей к парку. Через полчаса мы уже будем у нас, и ни сна ни края, ни минуты ни мига... только вместе.
В сказке моей забыт сон, и оба мы работаем в две смены... почему-то у нас нет детей, а какие дети при таком графике?.. Зарисовка счастья, две маленькие жизни, одна почиет у березки, другая, по завету, у той же елочки...
И — помнишь — я неверными губами нашептал ее, мою последнюю сказку, и — я не верил — ты захлебывалась: Да! Да!..
Да
* * *
А потом, как и подобает, банально, Хоботов, конечно — была жизнь, так или иначе... так или иная. Потом мы сели, моросящим серым утром, на какой-то не наш трамвай, потом — не наш автобус... и на разные ветки метро.

Интернет, говорят, сократил расстояния и сблизил людей. Убеждаюсь на практике, что это также применимо и ко времени.

Сидишь себе этак независимо и нейтрально в кафе «Нейтральная территория» на Ильинке или, к примеру, в недавно открытой «Мастерской» на Театральном. И щелкаешь мышкой.
Щелчок — знаешь день рождения брата, которого не видел уж десять лет, дольше, чем покойного папу. Двадцать девятого апреля, оказывается, родился. Ему сейчас, (надеешься), сорок четыре.
Прокручиваешь колесиком Яндекс.карту. До метро Динамо брату идти десять минут, столько же — до Белорусской. Наверное, по ночам мешает спать Ленинградский проспект.

Рядом лежат свидетельство о рождении и о смерти. Жизнь в миниатюре. Пара щелчков — и уже знаешь, что завтра с девяти до шести стоит успеть прогуляться по пешеходному мосту от Киевской, который почти упирается в тамошний ЗАГС. Там, в темном оффлайне, лежат дальнейшие бумажки, по которым, будто по некоей странной мостовой, можно пройтись в забытую зыбь. Шутишь: так лет через десять (почта и бюрократы медленно поворачиваются) на руки выдадут свидетельство о рождении Рюрика — отец: неизвестен, национальность: варяг. А там и до Адама недалеко.

Тут как раз приходит письмо от мамы: куда выслать фотографии, спрашивает. Адрес верный, - отвечаешь, - шли сюда, на Яндекс. С мамой ты видишься раз в квартал, хотя разницы между вами километров в двести. Радость сия — благодаря электронке и сотовой связи.

«Слышу тебя, как наяву».

Как убога клавишами клавиатура.
Как может хватить свободы хода кнопки?
Разбить бы чернь пластмассы к черту!

Но я буду терпеть ее. Ради знаков.
Ради текста. Ради тебя.

Забор моих буковок больше похож на палисадник, бор моих слов еще в далеком будущем, и не осеняет твои волосы от палящей пустоты листов. Но я буду растить его, и ухаживать за ним, как за диким садом.

Постмодернизмом буду тщательно поливать лианы мета, воздух будет струиться свежестью правды. Но важней всего и дороже мне будут лианы — они для тебя.

И когда наконец он оформится — фабула схватит сюжет, определив жанр; решеткой осеннего сада станет корешок обложки — ты войдешь.

Ты не подумаешь кричать и озираться — он обступит и вмиг оденет тебя пестрой чёрнобелью. Опутает, защекочет, удушит секундно паутиной смыслов — ахнуть не успеешь. Вдохнешь полной грудью, сойдешь с ума, убежишь от горя. Непременной прохладой напьешься — странице на пятой.

Аукнешься — откликнусь, умрешь от счастья, если остановишься — не споткнись на строке! Особенно опасна буква с западней в вершке.

Комнаты — абзацы, города — главы. Поездом строки, зрачком беги — за мной плавай.

К О Н Е Ц — ты у той решетки сада. Не бойся света — здесь растет моя лиана. Для тебя.

Оплетет, сдавит дыхание, — исчезнешь с криком. Воплотишься.
По ту сторону обложки.

Я буду ждать там.

...Как же я хочу тебя
текстом.

Неделю назад ко мне приехал из Дома книжный стеллаж. В ту же ночь я собрал его и начал заселять книгами, которые целый год, с переезда, ютились в пакетах по десять штук.
Через пару дней, вернувшись домой, как обычно, после полуночи, я обнаружил весь пол вокруг стеллажа заполоненным книгами — они толпой ждали распределения по высящемуся перед ними зданию. Сестра сделала прекрасный подарок, предоставив это мне.

( Я с сомнением вспомнил, как жил без них. )

Ты ведь тоже любишь танцевать его? Признавайся. Перестань так улыбаться!.. Я тоже стесняюсь. Я тоже забыл.
Ты помнишь? Просто!.. Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три...
Давай. Эту руку на плечо, а эту – в мою.
Раз-два... кто ведет?.. А разве не ты?.. Прости. Я сбился и истоптал тебе все ноги.
Ну, давай, еще раз. Сначала. Я постараюсь. Раз-два... Ближе. Ближе. Еще.
Смотри: часы тикают нам ритм. Раз-два-три...
Стоп. Ты что, меня боишься? Ну и что с того, а что «я тоже»? Я-то держу счет. Раз-два...
Город улыбается, или смеется над нами?
Еще раз? Плевать, что аж сердце ноет. И я устал. Только так будет гибкость. А на третьем дыхании – резонанс, такт.
Давай. Раз-два-обними меня. Не так силь... Что?!
Я так нам обоим ноги переломаю. Ты меня раз-два-что?..
Давай! Резонанс! Раз-два-три, раз-два...
Раз-два, раз-два, раз-два, РАЗ-ДВА, РАЗ-ДВА, о боже мой, где же эта чертова – ТРИ-И-И-И...
Три.
Три...
Три дня и три ночи без тренировок – даже «три» не поставят!..
Попробуем еще раз?.. Может теперь получится?.. Мы же – сработались?..
Раз-два-три-почему ты плачешь?
Пожалуйста, только не плачь. Мы вспомним этот танец.
Только дай срок.
В ритм. Не смотри на ноги. На Солнце – оно стреляет зайчиков в нашем темпе. Давай – почти ведь уже!.. Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три, раз-два... куда же ты?
Не уходи – ведь мы уже кружились вместе!..
Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три... Это же парный танец.
Раз-два-три, раз-два-три.
Я так хочу тебя вести. Я помню твой ритм и твои ошибки. Раз-два-три...
Раз-два-три.
Прощай? Мне так легко с тобой теперь. Ты совсем не сбиваешься!..
Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три...
И совсем не говоришь про мои ляпы – неужели я так вырос?
Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три.
Я помню, я пока не забыл.
Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три...

Пронзительная.
Пронзительный рельс. Пронзительная сигарета. Пронзительная музыка в ушах.
Пронзительно движение во сне, пронзителен ход ассоциаций.
Столица пронзена насквозь трамваем, кленовой веткой, пешим ходом.
Пронзают сердце сервисы кофеен.
Пронзительно блестит сушилка в water closet, отражая пронизывающий взгляд.
Заказ: блины и лонг, лоооонг айленд: надо же тебя пронзить-понять.
Пронзителен глоток. Все ясно: ночи напролет с коктейлем. В коктейлном платье!..
Впрочем, весьма пронзительно им пахнуть было утром, добавив сигарету и метро.
Чертовски, пронзительно ясное, милое - слезящееся счастье.
Пронзительный шарф на бегу.
Поразительное воспоминание первого упоминания. За двадцать дней до первого – пронзительного – прикосновения.
Пронзительна неделя на том длинном-длинном острове, пронизанном сабвеем и хайвеем, продолжающим Bay Ridge. Пронзительно не моя. И не твоя.
...а снег так пронзительно равнодушен и колок – поразительно...

Я наконец заболел - так, что сглотнуть от боли утром не мог. Болезнь за два часа завоевала меня, пока я подводил итоги.

Что ж, может, это даст мне возможность немного выложить сюда текстов. Начну с воспоминаний, которые я хотел записать с декабря 2003, когда завел первый журнал. Я страшный человек, - для себя в первую очередь: каждый день эти 4 года я краем сознания освещал эту цель. Буду стараться менять и меняться. Освобождаю место новому.

( 4 воспоминания 4-х-летнего меня )

В простых основных цифрах

Итоги прошедшего года

1. Стал мужчиной. Сначала это объясняли мне, позже стал объяснять сам.
2. Любил. Меня – любили. Но нас было много больше двоих.
   Поэтому в ответ на пожелания любви в 2008 я каждого поправлял: "взаимной".
3. Осознал и реализовал модель своего бизнеса с доходом до 90 000 рублей в месяц.
4. Получил около 650 000 рублей. Потратил – больше.
5. Впервые работал в офисе. С лифтом, обедом и пропусками.
6. Закурил. Выкурил около 500 сигарет.
7. Выпил до 100 литров вина, мартини, водки.
8. Проехал до 25 000 км (не покидая Московскую область ни разу)
9. Узнал до 100 людей. До 10 знакомств восстановил из совершенного прошлого.
   Приобрел до 5 друзей и до 2 врагов.
10. Прочитал до 15 книг.
11. Слушал музыку до 1500 часов.

Не написал 2,5 потрясающих романа. Хотя стоило только записать.

Выводы на следующий год месяц

1. Быть мужчиной. Объяснить себе как.
2. Если любить – взаимно.
3. Упрочить модель в реальности, реализовать возможность делегировать дело.
4. Получить более 1 200 000 рублей. Потратить больше.
5. Работать в офисе. Только если прибавка к доходу составит еще от 400 000 рублей в год.
6. Выкурить до 1 000 сигарет.
7. Выпить. Достаточно.
8. Проехать до 50 000 км. Только при условии покидания области и страны.
9. Узнать до 10 людей. До 90 знакомств отложить в прошлое.
10. Прочитать от 20 книг.
11. Слушать музыку до 1000 часов.

Написать хотя бы 1 рассказ.

Подумать о себе хотя бы 24 часа.

Как приходит чувство?.. Ты выбегаешь из неописуемых объятий утра, выплетаешься (а сам – заплетаешь), выкуриваешься; хватаешь ноутбук и бежишь в Библиотеку, Библиотека – табак – метро – сигареты – а судьи кто – вызвездило – вечер столичной субботы – скрипач среди тарелок, салфеток, свечей – встреча и холодные как эскимо щеки тех кого ждал
...
и вот, прощаясь, почему-то уже заранее стоя на ватных дрожащих (это ясно только тебе) ногах касаешься губами щеки (держа лицо), ловишь себя на том, будто уже произошло нечто нехорошее; бегом: переход – минута – сигнал – поезд... поезд – ноль часов пятьдесят две минуты, следом – последняя пара; привычным защитником от страха – музыка (наушники просвечивают рокот, но он же – твоя последняя роковая связь с миром), режим «случайно все» – привычной отмашкой настроению случая, и –  Черное Солнце – первые аккорды, ты ловишь себя на обычной повседневной ухмылке над филигранностью жути, слова за недели ротации в дешевом микрочипе плеера не выучены – а перфолентой тянутся в сознании; проходят вторые и третьи строки Дианы, темные девочки вяжут морскими канатами, и тут, даже не разглядывая привычно свою фантасмагорическую маску в волнующемся черном прибое противоположного стекла, ловишь свои губы – кривятся в гримасе, судорогой искажая лицо, черное солнце, мне страшно, мрак впереди и темень сзади, сумрачно над и навеки смерклось под нами, поражаясь невесть откуда, неисповедимо явившейся, необъятной глубине страшного чувства, о котором почти вчера можно было только читать Бёлля и только восхищаться, от этого чувства дыбом встают и шевелятся волосы, не мурашки бегают по телу – а все тело сливается с какой-то огромной судорожной мурашкой, пальцев капканы, до отека и до белых, не может быть, чтобы такое чувство было обращено к человеку – если так, то он уже мертв, ужасно умерщвлено все вокруг него, если к городу – и праха нет на месте его очагов, это чувство чего-то непостижимо страшного, оно – не предчувствие, не первые сумеречные морозные звезды, сулящие не проснуться, и уж тем более не красный закат – оно – уже предвестие мертвого утра, мощные аккорды черного холода, стекло термометра проломившего внутрь, узорами напрочь замалевавшего стекло, и просыпаться некому... но часы идут, темные девы целуются под циферблатами, поезд клацает дверями, и хорошо, что один, а может быть, и два раза в жизни ты испытывал похожее чувство, и знаешь, что оно – о смерти и страданиях кого-то пока неизвестного тебе; но рядом, вокруг, здесь, в этом мире, всего один родной человек в тепле, двоих ты отправил во тьму минуты назад, семья – где-то за черной границей горизонта, дом свой ты оставил в незнакомых руках в эту мрачную острозвездую ночь... и единственное, что хранит их – не им даны эти муки, ведь если даже их мираж сотрясает душу в конвульсиях и едва не лишает дыхания, разве мог хоть кто-то из тех, в глаза кому ты смотрел, быть для них предназначенным уже сейчас?.. Глаза твои наполняются слезами, а где-то рядом, в пространстве летящего в микрокосме вагона сидит некто с триколором на щеках, его грузное присутствие удерживает, но успевает мелькнуть мертворожденная метафора «брызнуть слезами разломанным апельсином» (и сразу же, рефреном: «захрустело, забрызгало невыносимо»); мне страшно, мне страшно здесь видеть тебя; ты не можешь поверить, что дойдешь до дома, простая логика метущейся мысли говорит: «не они, – ты; не их, – тебя», и, судорожно вдыхая дым (кроме черной музыки, он твой единственный, седовласый, почти светлый белый союзник), ты спокойно ждешь развязки, ведь чувство не должно обманывать тебя, единственный попутчик пропадает под какой-то жестяной оградой, и сколько не оборачивайся, его уж нет, а где-то спереди появляются двое, ты можешь свернуть в любую сторону, но ты смиренно идешь навстречу, бегать можно от кого угодно, но не от судьбы, у этих двух что-то блестит в руках, оно напоминает арматуру или; будущее остывает в окрестностях, а вы уже почти поравнялись, и теперь, в неверном цвете городских витрин ты различаешь букеты в их руках, розы и гвоздики, умирающие от холода в глянцевитом полиэтилене; а я чувствую горький запах, ты поджигаешь ладони – раскуривая ледяную сигарету, не замечаешь, как чернеет подушечка большого пальца... подъезд, почему-то отсутствие всякого дыма; ты дома, но не унимается дрожь, холодно и пусто, вместо утреннего беспорядка и человека остается опустевшая, безлюдная, одинокая, как ночной город, твоя комната, вручную вязаные носки и родное теплое советское знамя-плед, чайник чаю и сухари с сыром – ничто не спасает от дрожи черного чувства, и даже если поставить другую песню – скупые, трудные как, твои слезы будут ползти лишь в другом ритме...
...
может быть, то заходило соскучившееся одиночество, но разве? и существует ли такая черная – «любовь»?..
Останься на небе, останься,
неисповедимо.

Сижу с ноутбуком на балконе.
В глубинке Москвы шестидесятых.
Кирпичные пятиэтажки, балкончики с ржавыми коваными решетками и лаконичной лепниной.
Это первые "хрущевки", точнее, "после-сталинки", когда пафос строек уже сбавили, но до абсолюта упрощения и удешевления еще не дошли. Пятьдесят третий – пятьдесят седьмой, примерно так.

Шелестит листва, играя солнечным лучом, беспроводная сеть сигналит "зеленым", Cher поет Runaway в наушниках Philips SBC HP200 (моя "лайт-вершн", сквозь которую слышны звуки двора: лай пары такс, разговоры прохожих, звук колес разъезжающихся подо мною колясок, стучащих по аккуратно выложенной плитке).

Третий этаж – это весьма оптимальный этаж.

В таком месте я вырос, в такое же и вернулся теперь, даже, пожалуй, "повышенной престижности" мое новое место.

Идиллия?

И во всей этой внешней безмятежности меня накрывает беспричинный будто бы, иррациональный и неуправляемый страх. (Примерно как это бывает показано в фильмах ужасов и триллерах: эта жуткая дисгармония состояния внешнего и внутреннего).
Не продохнуть, сигарета бессмысленно жжет пальцы, телефон валится из рук. Какая-то целиковая опасность проявления мира, слышу весь мат и гоп-гогот с улиц, вопли фашистов, да при чем здесь фашисты, непрезентабельность моя, кругом большие толстосумые дяди на ревущих никелированными пастями "Ниссанах" и "БМВ", у всех схвачено и на подхвате, умаслено и договорено, каждый гребет нал и стрижет купоны, место под солнцем кроится и делится, кормушки крепят конкуренцию, стройкомплекс вышел на первое место; да и на дядей плевать, в чем же дело, гремит вдалеке трамвай, метро останавливается на минуту, чтоб одумались, а все смотрим на часы, но! не из-за этого же нутро мое сжимается в губку, что ж такое, ых!.. скрж-р-ж-р-ж-р-ж-р-ж-р!.. вонзил кинжал сексуальный маньяк, Москва молодеет, а я не взрослею...
Нелепые картины, разоблачения... буйства воспаленной фантазии.

*  *  *

...Кажется, такие припадки случаются, когда браво начатый процесс сбивается с колеи (NB, соционики?). Например, когда просыпаешься в девять от дребезга сотового (легши в пять утра), заказчик просит картину через час, за пять минут вылетаешь, успеваешь, завтракаешь в кафе, после забегаешь в банк, снимаешь за брата деньги (причем подпись подделать не выходит, но, посмотрев на лицо, денежку выдают), после еще отменяешь пару дел, и как-то уже нелепо возвращаешься домой в полдень. Если пытаться следить за кривой "тонус (настроение)" (NB: ЧЭ), то сначала она на пике в момент старта дня, и после все ускоряющийся спад: зеркально отраженная классическая парабола (беря только положительные значения y).
Вспоминается последняя сцена Koyaanisqatsi...

*  *  *

Потребить пол литра сливового вина и лить слезы над "Покровскими воротами"...

29.06.1986, воскресенье.
Задумано в 2005, подготовлено в 2006, осуществлено ныне. К вопросу о моих темпах

Все персонажи реальны, любое сходство с действительностью неслучайно.

3:33 по Москве

- Послушай, как поют соловьи!.. Заливаются... А то ведь Коломенское, город кругом... Ме-га-по-лис...
- Какие соловьи, дундук? Июль уж на дворе, то есть - на траве, хех!..
- Не ругайся, Светочка, да хоть ласточки – красота, она, как ни назови – красива...
- Ладно, пошли, вдруг Машка проснется, а мы где?! Давай, выводи меня из этой романтической берлоги...


Утро, время ленинградское

- ... будет препоручено править Таллинской Епархией Православной Церкви нашей...
- ...И да поможет нам Святой Дух, Отец Его, и Сын Его...
- Аминь...
- Аминь...


10:30, время балхашское

- Сагиян, ты прикинь, жара какая?! Тридцать, не меньше.
- Да, это утро только... Вот у нас в Ереване в такие дни Арарат виднелся... И жарко не было – у нас климат мягкий...
- Отставить заливать, сержант. Шоферу оставить разговоры! Крути б-баранку, да не сл-летай с к-колеи!..
- Есть, Александр Петрович!
- Да не Александр, а Алексей Петрович я, сколько можно вбивать это в твою тугую башку?! Сутки уж как на службе – включай мозги!
- Слушаюсь, Александр Петрович!..


Morning, London time zone

- Do you know what will happen today?
- What, what, my pussy-hare?
- So listen to me... Only some hours will pass and we can see the new Iron Maiden's album!.. They’ve called it "Somewhere in Time"...
- Shit, I shall urinate right now because cannot wait for it, Ken! What a mysterious name!..
- Look at this round thing, what is this, can you recognize?..


Примерно 13 часов по Москве

- Тру-ля-ля, м-хм-хм...
"Здравствуй лагерь, вот и снова мы вместе."
- Фуф, Кривонцев утомил своими штуками. Только приехали...
"Приехали в 13-00, проходило размещение по отрядам. Хотя дежурных конкретно не было, но ужин и обед прошли организованно."
- "Конкретно не было"... Кривенько как-то. Ну да ладно, не править же Журнал. Да и правда-матка ведь – не было их – конкретно... Чего б еще, для истории...
"Так держать ребята!"


Около 14 часов по Киеву

- Ну, с богом...
- Давай, Славка, беги!...
"Жарко, в тулупе-то. Двадцать секунд. Блядь, еще сто секунд..."
- Борька, привет!
- Сменяй, брат, я свои две отсидел!..
"Все в норме. Та-ак, давай, родимая, пошевеливайся, всего на десять сантиметров подвинуться надо... Фу-уф, льется, молодец... И чего эти горе-ядерщики натворили, коль так рвануло?.. Говорил я Антонине, уголь – он сподручней, хоть и коптит. Новая эра, понимаешь... Вот и заливай ее бетоном, эру ентую... С работы сорвали, отпуск-то через недельку маячил... Вот тебе и отпуск, и зарядка..." - Чего?!..
- Слазь оттуда, с ума рехнулся?! Две тридцать уже сидишь, бегом в машину!! Жить надоело, Вебер?!


17:15, московское время

- Мммм, доктор, я сейчас закричу!
- Надежда Петровна, все в порядке, ну, схватки, ну и что с того, сколько до вас рожали? А сколько еще родит?.. Большой будет – посмотрите, живот за двоих!..
- А-а-а-а-а-ах!..
- Людочка, хватай его...
- Почему он не кричит?!
- Смотри, какое лицо. Бедный, жить ему уродцем...
- Не каркай, может, сойдет еще... У Попова майского сошла ведь, помнишь?..
- Режь пуповину и в инкубатор его – смотри, чахлый какой, как бы он не омрачил нашу бравую советскую статистику...


17:20 по Москве

- Я же говорил не тратить денег на квас!.. Говорил? Говорил!..
- А что мне, по-твоему, пить, раз пива нет?..
- Ряженку!!!
- Кислую?!
- Кислую!!!
- Граждане, сержант Прохоров, почему не на работе?


17:25, московское время

- О-о-о, Михаил Иванович, у меня спазм!
- Успокойтесь, Наденька, все уже позади... Люда, в чем дело, почему у пациентки схватки?! Ребенок ведь уже родился?!
- Михаил Иванович, там... еще один!
- О-о-ох!..
- Наденька, придется рожать всех! Люда, Женя, помогайте...
- У-у-ух!..
- И этот не орет. Благодать... В инкубатор и его, Людочка. Молчаливые они у вас, Надюша, получились!.. Соседи вам премию должны, коль так продолжаться будет!
- Мишенька... я больше не могу... Мишенька, милый мой, это все?..


Ранний вечер по Новосибирску

"Невнятных взглядов не бывает,
Я понял все. Прости меня.
Моя надежда остывает,
Тебя, мой ангел, не виня.
Ты не смогла понять науку
Души израненной моей,
Жму на прощанье твою руку,
Губами прилагаюсь к ней."
- Прилагаюсь... прилагаюсь... да будет так...


About 8 p.m., Paris time zone

- Many types came to see the picture!..
- O-o-oh!
- Only he had the right to come!..
- Yea-a-a-h!..
- Only he is long gone!..

- Will or win or wicked, it's written in it!
- WILL OR WIN OR WICKED, IT’S WRITTEN IN IT!!!
- Will or win or wicked...


19:30, BST

"Millionaire Richard Branson has smashed the world record for the fastest crossing of the Atlantic!.. His seventy-two-foot powerboat, the Virgin Atlantic Challenger, reached the Bishop Rock off the Isles…"
- Oh, God fuck this fucking sport mockery…
- Boby…
- Baby, make me a blow job.


Evening, New York time zone

- Hey, dear passengers, this is Captain Ware. A stray electron running around loose in the cockpit, so we need an emergency landing. Don’t worry, please.
- Ooouch!
- O, mammy!..
- Good bye Lee-Davis!..
- Shame on you and your stupid tongue, Dill!.. Do you see land yet, Nat?
- No, Mum, I declare when I do!..
- Dear passengers, please, no panic...
- But, where is this stupid land, Natty?
- Mummy, I am Nat, not Natty, and I don’t see any earth there!..

Ребяты, (ых, не получается у меня это слово с интонацией karma_amrak, а как хочется!..), это нечто, это продолжение кулуаров "Верю".

* * *

Ирина Евдокимова пела лично мне; непередаваемое соло; линия взгляда метром длиной.

Четыре нимфы? музы? я не знаю терминов. Четыре женщины пели во всем широком диапазоне. Шарики микрофонов сбивали необходимый пафос.
...И вот они сняли с себя эти оглобли гибких дужек, и голоса ожили. Но уже через мгновения их отделил газовый занавес, они плакали и рвались ко мне, непробиваемая гибкость движущегося шлейфа увлекала их прижатые кисти, а после второй занавес решил исход. Рампа потухла, и свет высветил их уже в ином пространстве.

* * *

У меня глаза увлажнились, а последний раз с ними это произошло 13 января, под Старый Новый год, да и то – это был эксклюзивный спектакль двух зрителей и актеров: психодрама меня и demuyprа в нашем одиноком коттедже, так что едва ли в счет. Но идея меня пронзала та же: о вечной занавеси между двумя сердцами-умами-телами. И, соответственно, о вечном непонятом одиночестве...

Размышлял о театре, думая и о "Синематографе". Смутно рождаются некие образы и концепции...

Театр "Экспромт"